Её тренер по плаванию

Бассейн по вечерам — это особый аквариум. К вечеру вода становится гладкой, как стекло, свет приглушают, и только мерный гул насосов нарушает тишину. Моя группа взрослых уплыла минут двадцать назад, и я уже собирался закрывать помещение, когда она появилась на бортике.

Марина. Единственная из всех, кто ходил в строгом купальнике, но сидящем так, что все мужики на дорожке машинально задерживали дыхание, когда она вылезала из воды. Ей чуть за тридцать, кольцо на пальце, сын, которого она иногда приводила. Семейная, благополучная, подтянутая. С мужем, судя по редким фразам, всё ровно: дом — полная чаша, ипотека, отпуск в Турции.

Но было в ней что-то ещё. Какая-то голодная складка у губ, когда она думала, что никто не смотрит. Манера задерживаться после тренировки, подплывать ближе, чем нужно, когда я объяснял технику гребка.

В тот вечер она попросила помочь с кролем индивидуально. Якобы левая рука затекает. Я кивнул.

Мы остались вдвоём. Она плавала туда-сюда, я корректировал движения, потом мы переместились в почти пустую раздевалку — там удобнее объяснять биомеханику плеча, когда человек не в воде, а стоит на твёрдом полу. От неё пахло не хлоркой даже — хлорка выветрилась, остался шлейф дорогих духов, что-то древесное, горьковатое. Он смешивался с влажным кафелем, с запахом разогретой кожи и мокрых волос. Я заметил, что она дрожит — не от холода.

— Зажимы у меня, — сказала она и провела ладонью по своей шее сзади, оттягивая лямку купальника. — Вот здесь, между лопатками. И выше. Муж говорит, я каменная вся, не могу расслабиться. Может, массаж?

Я тренер по плаванию, у меня нет медицинского образования. Но руки сами легли на её плечи. Мышцы действительно были как бетонные плиты — она держала в себе всё: работу, отпрыска, быт, образ идеальной жены. Мои пальцы начали мять трапеции, она тихо выдохнула, и звук этот эхом отразился от плитки.

— Жёстче, — прошептала она.

Это не было просьбой. Это было приказом, который странно смотрелся в устах женщины, привыкшей играть роль домашней кошечки. Я надавил сильнее, она чуть слышно простонала, а потом вдруг резко подалась назад, прижимаясь лопатками к моей груди, и замерла. Её затылок упёрся мне в ключицу. Она тяжело дышала.

— Знаешь, — её голос звучал глухо, будто она говорила сама с собой, — у меня ведь всё есть. Дом, муж, стабильность. Меня любят. На руках носят. А мне хочется, чтобы на руки — и лицом в матрас. Чтобы без «можно?». Без «тебе удобно, дорогая?». Чтобы трахнули как последнюю дрянь, и я бы не решала ничего. Понимаешь?

Я понимал. Мои руки скользнули с её плеч на талию, сжали мокрый латекс купальника на бёдрах. В опустевшем бассейне каждая капля, срывавшаяся с её волос на кафель, звучала как выстрел. Я не отвечал словами — какой в этом смысл, когда женщина уже всё сказала?

Я молча развернул её к себе спиной и положил ладонь между лопаток, заставляя наклониться. Она упёрлась руками в холодную стену душевой, покорно выгибая спину, и я услышал, как она часто-часто задышала ртом. Этот звук был острее любых стонов. Её купальник полетел на пол с влажным шлепком. Гладкая, идеально выбритая кожа, подтянутые ягодицы, чуть разведённые ноги — она застыла в ожидании, доверчивая и требовательная одновременно. Никакой прелюдии. Только грубая, животная механика, которой ей так не хватало в жизни, расписанной по минутам.

Я трахал её стоя, сзади, прижимая к прохладному кафелю, и с каждым толчком она издавала гортанный, утробный звук, больше похожий на рычание. Не было ни нежных слов, ни поцелуев. Только влажный шлепок тел, эхо под потолком и мой кулак, намотавший её волосы, чтобы держать голову запрокинутой. Она кончила быстро, с криком, который спугнул бы всех, будь здесь хоть одна живая душа, и тут же, не давая себе передышки, прохрипела:

— Ещё.

Эта первая тренировка стала прологом. Марина больше не изображала ученицу. Она приходила в мой «аквариум» дважды в неделю, и каждый раз это был не секс в привычном понимании, а именно тренинг. У неё в сумочке, рядом с абонементом и ключами от минивэна, теперь лежали наручники-липучки и bukvoeb.run силиконовая пробка. Мы начинали с массажа, как и в первый раз, но теперь она сразу оголялась полностью и сама протягивала мне запястья, сцепляя их за спиной.

— Используй меня, — говорила она без тени смущения. — Я здесь не жена, не мать. Я — рабыня. Если я сделаю что-то не так — накажи.

И я наказывал. Шлепки по мокрым ягодицам, размашистые, оставляющие красные следы. Я заставлял её ползти на коленях по жёсткому рифлёному покрытию от скамейки до душа, держа во рту мой член. Она покорно давилась, пуская слюни на грудь, и смотрела снизу вверх своими взрослыми, усталыми глазами с поволокой абсолютного счастья. Она обожала контраст: после сеанса она надевала строгий брючный костюм, стирала тушь под глазами, подкрашивала губы и превращалась обратно в бизнес-леди, которую где-то там на парковке ждал муж.

Мы почти не говорили. Только один раз, лёжа под бортиком в джакузи (я рискнул включить гидромассаж, чтобы заглушить голоса), она, глядя в потолок, произнесла:

— Дома у нас миссионерская поза раз в месяц. Он целует меня в лоб и говорит: «Спасибо, любимая». А мне хочется чувствовать себя использованной. Разбитой. Такой, которую не благодарят, а просто бросают, вытерев об неё ноги.

С тех пор наши финалы стали жёстче. Я кончал ей на лицо или на волосы и молча уходил в душ, оставляя её одну — сидеть в этой липкой, тёплой лужице на груди, грязную, развратную и опустошённую. Именно такой, какой она мечтала себя видеть. Через полчаса она выходила из дверей спорткомплекса, свежая, холодная и неприступная, и садилась в машину к мужу. А я возвращался к хлорке, тишине и мыслям о том, что даже в самой идеальной клетке может томиться дикий зверь, которому нужен не корм, а кнут.