Попутчица, которая меня переиграла

Времена были лихие, но по-своему очаровательные. Я тогда трудился в одной фирме, которая торговала чем ни попадя — от турецкого трикотажа до компьютерных дискет. Деньги водились, но и геморроя хватало. Именно так я оказался в плацкартном вагоне поезда «Москва — Курган» с дипломатом, набитым наличкой. Сумма по тем меркам астрономическая — кажется, тысяч двадцать долларов. Вез я ее некоему компаньону, имея четкий инструктаж: ни с кем не знакомиться, не пить, из вагона не выходить.

Плацкарт я выбрал намеренно — затеряться среди простого люда, а не светиться в СВ, где каждая тамбуринская шпана вычисляет командировочных по запаху одеколона. Ехал я на нижней полке, изображая уставшего работягу, и глазел в окно на проплывающие березки. До скучного города Курган оставалось часов восемнадцать хода.

На одной из станций — кажется, где-то за Муромом — в вагон вплыла ОНА. Нет, не пылающая красотой дива с обложки. Нечто другое, куда более опасное для мужчины моих лет. Ей было около тридцати пяти, фигура скромная, но ладная, как у балерины на пенсии: узкие бедра, маленькая грудь, длинная шея. Очки в тонкой золотой оправе, волосы убраны в строгий пучок на затылке, блузка персикового цвета застегнута на все пуговицы, юбка ниже колена. В одной руке — саквояж из кожзама, в другой — томик Цветаевой. Села она напротив меня, вежливо кивнула и уткнулась в книгу.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри просыпается давно забытый азарт. Не тот животный зов плоти, что толкает на барные стойки к девицам в мини, а что-то охотничье. Как у рыболова, заметившего в прозрачной воде осторожную форель. Я решил, что восемнадцать часов в поезде — слишком большой соблазн, чтобы просто проспать их на казенном белье.

Разговор завел аккуратно, по-интеллигентски. Представился инженером-путейцем. Спросил про книгу, похвалил вкус, посетовал на засилье бульварного чтива. Слово за слово — она оттаяла. Звали ее Марина (надо же, тезка поэтессы), ехала к тетке в Курган развеяться после тяжелого развода. Муж, по её словам, оказался козлом и променял её, кандидата искусствоведения, на продавщицу из мясного отдела.

— Понимаете, — говорила она, снимая очки и протирая их, — самое обидное не измена. А то, что он уничтожил мою самооценку. Я теперь чувствую себя никому не нужной, бракованной вещью.

Вот он, момент! В моей голове зазвучали фанфары, и включилась Программа. Я достал из сумки бутылку армянского коньяка, шоколадку «Вдохновение» и лимон, нарезанный заботливой буфетчицей на вокзале. Марина сперва отнекивалась, но после первого глотка за разрушенную самооценку, дело пошло веселее.

К тому моменту, как за окном стемнело, а соседи по плацкарту захрапели, мы сидели совсем близко. Я нашептывал ей на ухо комплименты, от которых любая женщина расцветает как майская роза: сравнивал её с Ахматовой в молодости, говорил, что её бывший муж — импотент и слепец, и что я лично никогда бы не позволил такой женщине грустить в одиночестве. Дипломат с деньгами я предусмотрительно приковал наручниками к ноге, а ключ повесил на шею — старый трюк, но надежный.

Марина таяла. В полумраке вагона, под мерный стук колес, она положила голову мне на плечо и прошептала: «Вы даже не представляете, как давно мне не говорили таких слов. Я хочу... я хочу почувствовать себя женщиной. Прямо здесь. Сейчас».

Я, признаюсь, опешил. Плацкарт — не место для плотских утех. Но Марина была настойчива. Она потянула меня в сторону туалета, того самого, с вечно влажным полом и запахом карболки. И там, в этой тесной кабинке, под лязг колес, случилось то, что я могу описать только как «поезд в тоннель». Это было страстно, скомкано, с риском быть застуканными проводницей, но именно этот риск и распалял нас обоих.

Вернувшись на свои места, мы, словно нашкодившие подростки, хихикали и жались друг к другу. Я чувствовал себя победителем. Деньги мои были на месте, настроение взлетело до небес, а до Кургана оставалось всего ничего.

Проснулся я за час до прибытия. Голова была чугунной, во рту — будто эскадрон гусар переночевал. Я посмотрел на свою ногу, чтобы проверить дипломат, и обомлел. Наручники были расстегнуты, дипломат исчез. В панике я обшарил полку, заглянул под матрас, даже в мусорный бак в тамбуре. Пусто. Марины bukvoeb.run тоже не было. Её полка была заправлена так, будто там никто и не лежал. Саквояж, книжка — всё испарилось.

Я кинулся к проводнице, этому церберу в синей униформе. Она лениво зевнула и сказала: «А, эта? Глазастая такая, в очках? Сошла в Златоусте, часа в четыре утра. Торопилась очень. Сказала, муж у нее скоропостижно заболел. А вы ейный муж?». Я не нашелся что ответить.

В Курган я прибыл с деревянным лицом и пустыми руками. Объяснять компаньону — парню с внешностью хозяина жизни и кулаками-кувалдами, что какие-то двадцать тысяч баксов у меня «сперла Цветаева в очках», было чистым самоубийством. Но пришлось. Он, к моему удивлению, не убил меня. Он долго молчал, курил в окно, а потом изрек: «Баба? В плацкарте? Знает кто про бабки? Ну ты, брат, и ло-о-ох...».

Последующие полгода я работал на этого человека бесплатно, отрабатывая долг. Я мотался по тем же командировкам, но уже не как крутой мачо с дипломатом, а как побитая собака, вздрагивающая от каждого женского голоса в поезде.

Марину я больше никогда не встречал, хотя иногда мне кажется, что я вижу её в каждой второй женщине с книгой в электричке. Профессиональная была работа, филигранная. Ключ с моей шеи сняла, пока я спал сном праведника после коньяка и секса. И ведь главное — ни единой улики. Даже презервативов не осталось, потому что я, дурак старый, решил в этот раз, что «в поезде и так сойдет».

Так я узнал, что лучшие аферистки носят не мини-юбки и красные туфли, а очки, скромную блузку на все пуговицы и томик поэзии Серебряного века. С тех пор я на дух не переношу Цветаеву и всегда пристёгиваю деньги к батарее в купе. А командировку в Курган вспоминаю как самый дорогой секс в моей жизни.